Меня никогда не волновали мысли других людей обо мне.
Что бы они ни думали, это меня не касалось.
Я занимался тем, чем хотел, и мне было всё равно.
Таким я был всю жизнь,
и это спасло меня от многих проблем.
Даже когда я начал сочинять музыку,
мне было всё равно, что люди думают.
ГЛАСС портрет Филипа в двенадцати частях
Знаете, в мире много всякой музыки.
Вам не обязательно слушать мою.
Есть Моцарт, есть Битлз.
Слушайте что-нибудь другое.
Вам не обязательно слушать именно мою.
Благословляю вас. Идите и слушайте что-нибудь другое, мне всё равно.
Часть первая День в офисе
Бывают дни, когда нельзя открывать дверь.
Филип очень не любит выбрасывать вещи,
Холли Гласс особенно вещи, которые ему подарили.
Холли Гласс Люди дарят ему картины и книги,
личные вещи, иногда просто ужасные штуки.
Иногда очень милые,
но нам не позволено их выбрасывать.
И вот когда он уезжает из города,
я пробираюсь сюда и избавляюсь от хлама.
Но сегодня мне этого не надо делать.
А это типичная крышка рояля.
Он накрыл рояль материей,
что очень мило по отношению к бедному Болдвину [компания-производитель роялей]
Когда он заканчивает оперу или симфонию,
он приходит и вычищает всё.
Дня три это продолжается.
Сейчас он работает над симфонией и время от времени
ходит здесь как сумасшедший и говорит:
"Я не могу найти страницу".
А я думаю: ну ещё бы, конечно, ты не можешь найти!..
Удивительно, как тут вообще можно хоть что-то найти!..
О, вот это обычное для Филипа украшение.
Это цитата из Аллена Гинзберга,
он и Аллен были очень, очень близкими друзьями.
Это просто личные фотографии.
Это Гелик Римпоче,
один из учителей Филипа, красивый человек.
Надеюсь, вы с ним встретитесь, уверена, что да.
Очень милый.
Далай-лама, конечно.
Здесь Филип и Далай-лама.
Лягушки из Мексики.
Он коллекционирует маленькие оркестры.
Можете посмотреть по дому, в ванных,
и найдёте маленькие оркестры жуков и оркестры лягушек.
Он ненавидит верхний свет, его раздражает,
поэтому у нас везде из потолка торчат оголённые провода.
Он не позволяет мне выбрасывать лампы тоже.
Чем больше, тем веселее.
Это всё партитуры, но не оригиналы.
Оригиналы хранятся в архиве,
но это первые копии,
снятые с оригиналов всего что можно.
Я думаю, здесь вся его библиотека.
Знаете, я надеюсь, в доме никогда не случится пожар.
Вот и всё, пожалуйста!
Ты застал очень тихое утро.
Я впечатлён!
Это не типично.
Во сколько ты сегодня начнёшь работать?
Около восьми, через десять минут.
Кое-кому тут нравятся твои оладьи.
Ладно, ребята, я пошёл работать.
У меня, когда бы я ни сочинял,
сейчас или 30 лет назад,
всегда такое чувство, будто я не представляю, что делать.
Это было правдой, когда я начинал, и правда сейчас.
Я пишу "Симфонию №8",
и я не представляю, куда она зайдёт.
Сейчас я более спонтанный и интуитивный
в сочинительстве, чем когда-то.
Многому от этого я обязан Аллену Гинзбергу.
Он всегда говорил: "Первая мысль - лучшая мысль".
А вот и мы.
Мы играем в игру под названием
"Вот он пришёл, а вот он ушёл".
Я просматриваю начало этой вещи
и работаю над некоторыми оркестровками.
Я закончил первую часть "Симфонии №8",
и теперь надо вернуться назад, снова посмотреть на начало,
и я просто обдумываю
как к нему подойдут некоторые идеи по оркестровке.
Рассказать о ней немного?..
Это струнные.
Это всё струнные.
И здесь тоже.
А здесь будут трубы и деревянные духовые.
И, возможно, ксилофоны.
Так что, услышите.
Первые скрипки, вторые скрипки, альты, виолончели
и контрабасы там внизу.
Ты понял идею?
Да!
Не знаю, можешь ли ты вообще понять идею!
Я сам-то почти не понимаю, но я стараюсь!
Часть вторая Центр города
Привет, Чак.
Чак Клоуз художник, друг на протяжении сорока лет
Когда мы начинали в 60-х, мы чертовски стремились к тому,
чтобы ничто ни на что не было похоже.
- Ни на что... - Да, верно.
Никто не должен был слушать твою музыку
и думать о другом композиторе.
Никто не должен был смотреть на мои картины
и думать о другом художнике.
Мы как будто все вместе выползли из первородного ила
в одно и то же время, как будто вылезли на берег,
изменились от амфибий...
Но столько много было в этом иле...
Художественный мир Нью-Йорка был в районе Вилладж,
но недвижимость там всё ещё принадлежала другим людям.
И мы начали колонизировать то, что впоследствии стало Сохо.
Сохо не назывался Сохо до 70-х.
Предполагалось, что там никто не будет жить.
Вообще, до того как он стал "Сохо"
в пожарном управлении его называли "Сто акров ада",
потому что там были только тряпки и крысы, крысы и тряпки.
Когда Филип и я вернулись из Парижа,
мы сняли убогую меблированную квартиру
на перекрёстке Девятой авеню и Двадцать третьей.
Там было два этажа за 75 долларов.
Было очень весело.
И ещё было трудно, потому что мы были очень бедными.
Очень!.. Очень бедными.
Джоанна Акалаитис режиссёр, вышла замуж за Филипа в 1965
Но было потрясающе!..
Там была потрясающая художественная жизнь.
Я не знаю, будет ли ещё когда-нибудь период наподобие этого.
Вы могли делать, что угодно.
Каждый мог делать, что угодно.
Я исполню пьесу под названием
"1+1", которую никогда раньше не исполнял,
хотя я сочинил её четыре или пять лет назад.
Я подумал, что сейчас хорошая возможность её исполнить.
Вещи, о которых я размышлял,
ничего общего не имели с минимализмом.
Я работал со структурой и содержанием.
Людям, которые придумывали
этот новый язык,
не следовало бы его так называть.
Это было журналистское условное обозначение для движения.
Чак тогда начал писать серию портретов.
И идея была, насколько я помню, - поправь меня, если я ошибаюсь -
вместо того чтобы писать портреты знаменитых людей,
как делал Рембрант,
он писал портреты анонимов.
Людей, которых не знал никто.
Так и днём, и ночью...
Он собрал всех этих людей
и сфотографировал каждого.
Как будто фото на паспорт,
очень быстро.
И все, кого он в тот день сфотографировал,
стали знаменитыми.
А предполагалось, что мы будем анонимами!
Волосы Фила, полагаю, были одной из причин,
по которой я снова и снова обращался к его образу.
Потому что эти ветвящиеся, медузоподобные кудри было здорово...
... переводить в маленькие точки, или диагональные линии,
или в отпечатки пальцев, или в комки пульпы, бумажной пульпы.
Каждый раз, когда я протаскивал его образ через новое средство,
было интересно увидеть, что получится...
... от применения разных способов.
Конечно, люди смотрели на мои
ранние точечные картины, где одна дурацкая точка
повторялась снова, и снова, и снова.
Там не было точек,
которые вышли лучше других точек.
Не было эффектных точек.
Они были теми же самыми тупыми, бессвязными,
неэмоциональными, несимволическими метками.
Но группы этих меток образовывали образ.
И то же самое происходило
в музыке Фила...
То, что начиналось
с минимума активности,
к концу приобретало очень богатое, текстурированное и сложное звучание.
Мы выплыли из очень надменного идеологического движения,
где музыкальные теории диктовали процедуры,
которым композиторы должны были следовать.
Но когда пришло моё поколение,
нам стало казаться, что эти идеи выдохлись.
Так вот, идея была в том, чтобы начать музыку с другого места.
Это значило, что нужно оставить всю кучу
процедур и техник,
и попытаться придумать что-то новое.
Что интересно, новый язык
требует нового технического подхода.
Это очевидная вещь, так-то.
Если тебе не нужна новая техника,
то то, что ты говоришь, наверняка не ново.
Архив Looking Glass, Нью-Йорк
Одна из самых интересных вещей,
которые я делал - я основал ансамбль.
Я позвал кое-каких друзей, с которыми ходил в школу,
Курт Мункасчи муз. продюсер, ансамбль Филипа Гласса собрал всех вместе, выложил перед ними ноты и сказал: "Давайте попробуем".
Это дало мне возможность услышать музыку, которую я писал,
но кроме того, сделало меня независимым от других музыкальных организаций.
У него тут нацеплен хиповский хайратник.
Мне не нужно было ни у кого спрашивать разрешения.
Или одобрения.
Я мог просто делать то, что хотел.
Это было нечто вроде классического ансамбля.
Дики Лэндри,
Джон Гибсон,
Ричард Пек,
Айрис Хиски, вокалист и клавишник,
Майкл Рисман, конечно, наш музыкальный руководитель,
я и Филип.
Ансамбль стал моим рупором, если можно так выразиться.
Ансамбль не поддерживал меня материально.
Это я поддерживал ансамбль.
Всем платили, и к середине 70-х
я оплачивал страховку от безработицы,
а спустя несколько лет и страховку здоровья.
Я создал работу, хорошую работу.
Вот ещё одна ранняя.
В то же время
мне нужна была дневная работа, чтобы поддерживать ансамбль.
Дневные работы Филипа Гласса
Гласс водил такси в Нью-Йорке даже после того, как его постановка
"Эйнштейн на пляже" собирала аншлаг в Метрополитен Опера.
Ура, Браво, Афтар пешы ищо!
Ваш водитель Филип Гласс
Молодой человек, вы понимаете, что у вас одинаковое имя с очень знаменитым композитором?
Но это ещё не самое худшее!
Когда он подхалтуривал водопроводчиком в 60-х, он получил заказ на установку раковины в одной квартире в Сохо.
- Что? Вы ведь тот самый Филип Гласс?! - Вот дерьмо! Это ж художественный критик Джон Хьюз!
Он делал водопроводы во многих местах,
и он делал водопровод в нашей первой квартире.
Вообще-то, и во второй тоже.
Он гораздо лучший музыкант, чем водопроводчик.
Трубы всегда текли.
Самое раннее, когда я услышал твою музыку,
это никогда не бывало в местах, предназначенных для концертов.
Нет.
Играли в чьей-нибудь квартире...
- Или в художественном музее. - В парке.
... Или в парке.
... Или в парке, или в галерее искусств,
но не в местах, где акустика могла бы украсить...
Ну, нас даже не пускали в такие места.
Конечно нет!
Я жил недалеко от Сохо
на углу Бликер и Элизабет.
Я давал концерты в квартирах и галереях.
Бывало по шестьдесят, восемьдесят,
сто человек каждое воскресение.
Обычно слушатели сидели на полу,
лежали на полу, как бы медитируя.
Мы должны были сидеть в круге в центре галереи искусств,
а вокруг нас были бы слушатели,
а дальше по краям комнаты
в четырёх углах должны быть колонки.
Таким образом, мы играли посреди некоего
огромного звукового поля, в котором находились и мы,
и слушатели.
Все становились частью одного и того же звукового опыта.
Поэтому, я думаю, опыт был столь глубоким.
Конечно, все были под кайфом.
Публика была под кайфом. Музыканты были под кайфом.
Все были под кайфом.
Филип не принимал наркотики, но все остальные принимали.
Публика могла приходить и уходить.
И в первое время мы обычно могли потерять
процентов двадцать пять аудитории
или треть аудитории могла уйти.
Они не могли этого вынести.
Они это ненавидели.
Вы должны помнить, что его музыка была очень громкой,
и очень повторяющейся, и чрезвычайно глубокой.
Тук, тук, кто там?..
Тук, тук... Фил Гласс!..
Что могло случиться - это то, что она вдруг заканчивалась.
Было просто - раз - и конец.
Публика просто ещё сидела там
минуту или две, а потом начинали аплодировать.
Как будто к ним пришло озарение.
О, а вот этот случай я никогда не забуду.
Некоторые люди реагировали всем нутром,
они это просто ненавидели.
Это был невероятный концерт.
Мы играли на воздухе в парке, и посредине концерта
этот тип подходит к нам,
начинает колотить по клавишам и орать во весь голос:
"Это не музыка!.. Вы не смеете этого делать!..
Это оскорбление!"
"Я учитель музыки!.."
И он стал обращаться к публике, стал говорить:
"Эти люди не могут играть! Они даже не могут играть гаммы!"
И тут Ричард Пек принялся играть все гаммы.
Наконец, пришлось подойти полицейскому,
и он спросил нас, не хотим ли мы, чтобы он увёл этого типа.
Это было безумно смешно.
Моими любимыми были негативные статьи,
которые ты носил как медали,
потому что если работа достаточно тщательная, и достаточно сложная,
и достаточно жёсткая, и достаточно трудная,
то никому такая штука не понравится.
И вот когда ты получаешь плохие отзывы, ты думаешь,
ну, я должно быть на правильном пути, потому что...
Видишь!.. Они этого не понимают,
и им не нравится.
Мы брали в аренду старый гастрольный автобус Фрэнка Заппы,
когда иногда отправлялись на гастроли.
И мы часто очень веселились в нашем гастрольном автобусе,
читая громко вслух обзоры с предыдущего вечера.
"Бесконечно повторяющаяся и постепенно
привязывающаяся мозаика звука,
которая вводит либо в транс, либо в скуку, в зависимости от реакции каждого".
"Эффект такой же, как если одновременно тереть себе живот
и гладить по голове,
и результаты столь же благотворные".
"Его оперы на сегодняшний день имеют к музыке такое же отношение,
как предложение "Смотри, зайчик бежит" к литературе".
У меня всё ещё есть мощная, стойкая фракция ненавистников.
Хорошо.
Это меня обнадёживает.
Абсолютно.
Некоторые из старых композиторов и критики
поносили нас до такой степени, что мы стали знамениты!
Это здорово нам помогло.
Это вынесло нас прямо в центр музыкального мира.
Рад был тебя повидать.
Послушаем, есть ли мозговые волны...
Он думает.
Слышен гулкий звук.
Спасибо ещё раз, Чак. Увидимся.
Я не знаю, рассказывал ли вам Филип,
но он унаследовал одну двадцатую часть парковки
со своим кузеном Норми, дантистом,
в центре Балтимора.
Так что немного денег у нас было.
И он сказал, что хочет найти место, чтобы сочинять музыку.
И вот мы проехали через главный остров
Новой Скотии и доехали до острова Кейп Бретон,
и там у нас сломалась машина.
Вот прямо здесь.
И нам там очень понравилось.
Там было здорово.
И Фил купил там участок земли.
Это наш дом, а это наш пляж.
Прекрасно. Как вы считаете? Просто фантастика.
Часть третья Лето в Новой Скотии
Я здесь провёл 36 лет.
Поселился в 69-ом.
У меня тогда были другие дети, и я хотел убраться из города.
Хотел, чтобы они росли не в Нью-Йорке.
"Фил-виль". Так это его друзья называют.
"Фил-виль".
Вот "Большой дом", его всегда
называли "Большой дом", он возвышается над утёсом.
А здесь люди собираются.
Папа!
Ты где это взял?
Руди дал!
Отличный грузовик!
У Фила есть вроде всего одиннадцать маленьких домиков, и наши друзья приезжают и останавливаются в них.
Останавливаются в домиках.
Потом немного дальше вниз по дороге
есть фермерский дом, перед ним большое пшеничное поле,
и оттуда прекрасный вид на океан.
И ещё через дорогу вверху на холме есть дом,
Филип его купил, и он звался необычно - "Эрмитаж",
потому что люди никогда Филипа не видели, а он весь день работал,
и они назвали дом "Эрмитаж".
А потом появилась я.
И называть его Эрмитажем стало уже неуместно.
Так что мы называем его "Дом Филипа и Холли".
А можно Марлоу покатается, Камерон?
Нет!..
Ты и правда будешь снимать вообще всё?
Все твои секреты.
У меня так мало секретов.
Вообще-то у меня только один секрет.
Очень простой секрет:
встаёшь рано утром и работаешь весь день.
Один-единственный секрет.
А есть какой-то другой?
Меня раньше никогда не снимали, когда я готовлю пиццу.
Я начинаю нервничать.
А вдруг не получится?
Мы тогда пойдём и купим.
Думай об этом как о новой работе.
У тебя, наверно, такое иногда бывает.
У меня есть одна такая, сидит сейчас на моём рояле.
Маки Намекава концертирующая пианистка
Как продвигается симфония?
Как она продвигается? Ну, я не знаю.
Я даже не знаю, над какой частью сейчас работаю.
Я думаю, что работаю над первой частью,
но мне представляется, что может быть я переставлю её дальше.
Может быть это средняя часть, а не первая.
Я не знаю.
Но это очень трудное произведение для счёта.
Что ты имеешь в виду?
Ритмы очень хитрые.
Точно как в аптеке!
Со стороны можно представить себе, что ты начинаешь с начала.
Со стороны лучше знать, а как же!
И обычно я знаю. То есть, почти всегда.
Но эта симфония меня озадачивает.
Большинство симфоний я начинаю с начала и пишу до конца.
Но эта, эта немного другая.
Я не совсем уверен, почему.
Кажется, что есть разные потоки мыслей
в том, что я уже сделал, и, похоже, они будут возникать
в произведении неожиданным образом.
Так что, я на самом деле не знаю.
Это загадочно, то есть, я в общем-то и сам иногда не знаю,
куда это нас заведёт.
Тебе нравятся такие большие, толстые куски чеснока?
Такие, которые как бы взрываются во рту!
Вот что у нас получается.
Обычно, как мне кажется, в определённом моменте произведения
случается так, что начинаешь понимать, о чём на самом деле это произведение.
И такое может случиться очень близко к концу.
Разве не так бывает в кино?
О да.
Это может случиться очень близко к концу: "О..."
Ты доходишь до этого места и говоришь: "О..."
Так вот это о чём!
"Так вот это о чём!"
Остаётся надеяться, что это случится до того, как вещь закончится!
Почти всегда так бывает.
Если ты занимался этим годы и годы,
у тебя появляется уверенность.
Но когда ты моложе, уверенности может и не быть,
и такое может быть очень пугающим.
Но там, где я сейчас, это приходит.
Как будто ждёшь
с удочкой у воды.
Ждёшь, когда клюнет.
Это случится.
Вот! О! Вот оно!
Но штука в том, что этого не случится,
если не ждёшь.
Ты должен делать свою работу, или этого не случится.
Как у тебя бывает, идеи вертятся в голове всё время?
Или ты очень специфически настраиваешься, когда садишься за работу,
и это особое время работы?
Я думаю, что тут процесс идёт немного по-другому,
и полагаю, ты поймёшь, как только я расскажу.
Я думаю об этом как об одной из тех рек,
которые текут под землёй, только ты не знаешь где.
Но знаешь, что течёт.
Точно такое же чувство.
Я говорю: "Я знаю! Под землёй есть река!"
И ты не знаешь точно, где она,
но есть уверенность, что она там.
Если попытаешься её найти, то может не получиться.
Так это всё равно, что искать воду лозой?
А кто его знает, чёрт возьми?
А бывает, что ты вскакиваешь посреди ночи
и принимаешься что-то бешено чиркать на память, чтобы не забыть?
Такое бывало. Я стараюсь этому сопротивляться.
Меня это раздражает, в общем-то.
Я бы предпочёл, чтобы это случалось утром,
когда я готов идти работать.
Но иногда бывало, что я говорил: "ОК!
я спущусь вниз запишу".
Но я так редко делаю.
Кто-то тут проверяет твоё тесто для пиццы, папа,
чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Всё в порядке, Марлоу?
- Как оно? Нормально? - Да?
Да, Марлоу говорит, что твоё тесто для пиццы в порядке.
Но иногда бывает, что не понимаешь до тех пор, пока не представишь произведение публике.
- Нужна такая точка зрения... - Фил?..
Да.
Камерон только что разбил стакан, осколки везде на ступеньках
и по всей траве, так что босиком больше никому не ходить.
ОК.
Божеш мой!
Уже второй стакан эти дети разбили!
Обычно они
дом не крушат до ужина.
Вот когда ты думаешь, будто знаешь, что делаешь,
что-то случается, и ты уже не знаешь.
Я это выкину прямо в мусор.
Поберегись.
Прямиком в помойку.
Деннис Рассел Дэвис дирижёр и пианист
"Ух ты, - сказал Кристофер, - мне нравится пластилин.
Он взял себе кусок красного пластилина
и помял его в руках. Шмяк-шмяк-шмяк".
Отлично. Так, теперь как же нам сделать?
Нам надо сделать четыре пиццы.
Что нам сюда? Картошку и лук?
Наверно хорошее сочетание.
О, прекрасно. Эта почти готова.
Кто следит за огнём?
До того мы говорили о том, что последняя составляющая - это публика.
Вот оно! Сейчас публика...
Скажет нам, получилось ли что-нибудь хорошее.
ОК, начинаем шоу, Скотт!
Начинаем шоу.
Баа здесь, баа там.
Везде баа-баа!
У старого МакДональда была ферма..
Шеппи Абрамович сестра Филипа У этого мальчугана такие же кудрявые волосы как у Филипа.
Шеппи Абрамович сестра Филипа Но Камерон в точности такой же по характеру, каким был Филип.
Вот таким был Филип в детстве.
Часть четвёртая Фотографии
Вам не кажется, что Филип похож на Камерона?
Мне кажется.
Не знаю, когда это могло быть, до войны?
Вы знаете, Скотт, это было очень давно,
мне скоро семьдесят,
мы говорим о 40-х!
Вот лучшая фотография нас троих.
Вот таким был Филип, и сами видите, как он похож на своего сына.
Я родилась в декабре,
Марти появился в апреле, а Филип в январе.
Так что, это было весьма динамично.
Он был слегка толстоват, надо сказать.
Моя мать всегда говорила:
"Шеппи и Филип мне достались так, а Марти я выбрала".
Она всегда говорила, что Марти избранный.
Мы всегда знали, что он приёмный.
Вот отец Филипа, мой отец,
он был морским пехотинцем во время войны.
Он уже отслужил в морской пехоте,
это интересный факт о моём отце,
когда ему было восемнадцать; но после Перл Харбора
он снова пошёл на службу.
К ужасу моей матери.
Ха! Моя мать чуть не убила его.
Это был его первый магазин, и он был на Говард-Стрит.
Филип и Марти работали по субботам в магазине грампластинок,
так что они слушали много музыки.
Мой отец любил классическую музыку,
и он много о ней знал.
Марти Гласс Отцу всегда доставались бесплатные экземпляры
Марти Гласс которые пытались рекламировать и всё такое.
Так что каждый вечер мы постоянно слушали классическую музыку.
Если какие-то пластинки не продавались, их можно было вернуть.
Но по правилам, чтобы их вернуть, их нужно было разбить.
И вот Филип и я спускались в подвал на Говард-Стрит,
и мы танцевали на пластинках.
Мы будем швырять пластинки.
Мы будем танцевать на них.
Мы будем прыгать на них.
Он был очень активным, не по годам развитым, спортивным мальчиком.
Здесь мама в роли судьи в библиотеке.
Она была твёрдым человеком.
Он сводил мою мать - не отца -
сводил мою мать с ума, потому что он был такой умный.
Я не знаю, что Филип вам расскажет.
Я имею в виду, с моей точки зрения
моя мать поддерживала Филипа.
То есть, она не знала, что с ним происходит,
но она его поддерживала.
К этому времени он был
самым молодым за всё время студентом в Пибоди.
В нормальной, обычной консерватории
Да, он был самым молодым.
Не на подготовительном отделении.
Вот здесь он делал упражнение,
практиковался в своём композиторском искусстве.
Вот здесь, смотрите, он получил за него тройку с минусом.
Должно быть тот, кто ставил оценку,
не подозревал о его исключительном таланте.
Может быть, он расскажет вам, что всегда мечтал стать композитором.
Я не знаю.
В общем-то, я буду удивлёна.
Он определённо знал, что в нём что-то такое было.
Шеп и я брали уроки фортепиано,
а Филип, по-моему, нет.
Я думаю, он как бы
наблюдал за нами и повторял.
И ещё мой отец брал уроки фортепиано,
но у него была проблема с пальцами,
они были такие большие, что он не мог нажимать только одну клавишу.
А почему Филип не брал уроков фортепиано?
Знаешь что, по-моему, он брал уроки флейты.
По-моему тоже.
Добрались до богатого месторождения!
Вот Филип в 1952 в лагере.
Это был Филип, который открыл для себя
Университет Чикаго
и сказал, что хочет туда поехать
когда ему было пятнадцать!
Филип так доставал мою мать
и отца тоже, что они просто сказали: "Ладно".
Он мог ехать.
Это, конечно, не мои родители были, кто подталкивал гениальность этого ребёнка.
Ха! Совсем нет!
Боже, поверить не могу!
Подписано, что это команда борцов,
но мне как-то кажется, что это команда первокурсников.
Вы как думаете? Я не знаю.
Это когда они ездили в Чикаго.
Это 56-ой год. 1956, на обороте написано.
О, это должно быть, когда он окончил.
Да, должно быть, когда он окончил Университет Чикаго.
Вот оно.
Не спрашивайте, откуда взялось "Моррис",
я понятия не имею.
Они думали, он станет доктором.
чем-то таким.
Чем-то ощутимым, что они могли бы понять.
Он уехал в Чикаго, выпустился через три года
и вернулся назад, чтобы сказать Бену и Айде, нашим родителям,
что он собирается в Джуллиард. [консерватория в Нью-Йорке]
Они были в шоке!
Они были в полном шоке.
А потом он поехал туда и поступил.
Он очень целеустремлённый человек.
И он очень хорошо мог управлять людьми.
Он управлял моими родителями в большой степени,
чтобы получить то, что хотел.
Я не имею в виду в плохом смысле, я имею в виду
он мог переубедить мою мать.
А, концерт на выпускной в Джуллиарде, 1962.
Мои мать и отец предпочли бы, чтобы он стал
профессором музыки где-нибудь,
но он сам не думал, что такое ему подойдёт.
Он не хотел так делать.
Он хотел выступать, и он собрал свою небольшую...
Этих ребят.
Он хотел, чтобы люди услышали его музыку.
Он не хотел, чтобы был один концерт, и на него была бы хорошая рецензия.
От такого Филип счастливым не станет.
Он хочет много выступать, и чтобы многие люди это увидели.
Это Филип?
Кажется, они таким его пытались изобразить.
Боже мой, Нью-Йорк Таймс!
Это было жестоко!
Но Филип всегда был очень мужественным, я бы сказала.
Он никогда так не переживал, как я
или его жена, какая она была на тот момент.
Эту картину - я уверена, что вы уже видели похожие - написала Кенди.
У Филипа всегда была теория насчёт его жён,
что они должны быть возрастом в половину его плюс семь, или что-то вроде этого.
Марти лучше знает.
Вам нужно расспросить его. Я забыла, как там точно.
Вот Кенди.
Я не знаю, как вы поступите насчёт жён Филипа.
Мы уже решили, что ничего не будем вам про них рассказывать.
Но это Кенди.
Она была такой умной, такой милой, такой красивой.
Она носила эти большие красные очки, и у неё
была очень белая кожа и очень полный рот.
Она была очень красивой.
Она была на четверть китаянкой.
Я имею в виду, все её любили.
Даже самые трудные по характеру люди её любили.
Стокс Хоуелл, Ребекка Литман близкие друзья семьи Не то, чтобы Боб Уилсон был трудным, он не трудный,
Стокс Хоуелл, Ребекка Литман близкие друзья семьи просто душка, но он обожал Кенди.
И Чак обожал Кенди, и мы её обожали.
И дети её обожали, Джулиет и Зак любили её.
Зак Гласс, сын Филипа Задние дворы домов по соседству были очень замусорены.
Зак Гласс, сын Филипа И она выходила на улицу,
и собирала разбитые склянки для своих работ.
Она там находила...
Все разбитые склянки, которые были ей нужны, валялись тут же по соседству.
И она подписывала:
"Четвёртая улица между Третьей/Второй/Нортсайд 12:15".
Ей нравились вещи, которые были необычные, причудливые и странные.
Ей нравилось эфемерное.
Вот посмотрите на эту вещь
"Кастрюля, сломанная в Хьюстоне".
Она находила вещи,
которые выглядели как мусор, рухлядь или что-то такое,
приносила их домой,
помещала их в элегантное оформление,
и делала из них что-то красивое.
Кенди поставили неправильный диагноз.
Она становилась очень слабой.
И...
По-моему, ей велели бросить курить и принимать витамины.
- Верно. - А однажды она пожелтела!
Её положили в больницу.
И зашёл доктор, и сказал -
я всё помню как вчера:
"Кенди Джерниган, у вас рак печени".
Как Стоукс говорил, всё так быстро случилось.
Филип был так...
Как будто он стоял посредине комнаты, собирался..
"Что случилось?.."
Он был опустошён, он утратил родственную душу.
Он был такой грустный.
Он всё ещё работал.
Он работал. Он...
Я думаю, единственное, как он мог справиться
с тем, что чувствовал, это продолжать работать.
И он был грустен много лет.
Много лет.
На самом деле, до Холли.
Ребекка познакомила Филипа со мной.
Она была посетительницей в моём ресторане.
Можно я им всю историю расскажу?
Да, можно.
Однажды вечером она спросила, как меня зовут,
а там было очень многолюдно и шумно, и я сказала: "Холли", -
а ей послышалось "Коллин".
И вот целый год они с Филипом
обсуждали "Коллин" из этого ресторана.
"Пойдём сегодня проведаем Коллин".
Я понятия не имела, что были такие обсуждения.
А меня-то звали Холли!
В любом случае, я была тогда замужем и не доступна.
А Филип прямо весь растаял.
Он вроде как запал на меня,
но я же была не доступна, и он не сделал даже ни одного...
Не заикался.
Не заикался!
А он был вегетарианцем, и вот он входил,
смотрел на меня и говорил:
"Что у нас сегодня на ужин?.."
А я говорила: "Овощной торт".
А он говорил: "Спасибо".
А потом однажды он зашёл... Ребекка села рядом с ним и говорит:
"Ну, и как ваш муж?"
А я говорю: "Бросил, спасибо, что спросили.
Взял грузовичок, взял собаку и уехал".
А Филип - я тогда этого не знала -
пинал её под столом!
До синяков.
"Уехал! Муж уехал!"
Ну, в общем, дальше уже история.
Ребекка мне позвонила в ресторан через пару дней
и спросила мой номер телефона.
А я сказала: "Он знает, во что ввязывается?
За дверью шаги ещё не стихли.
Я к этому не готова".
А она сказала: "Холли, он совершенно точно
самый умный человек из всех, кого ты когда-либо встретишь.
Думаю, он понимает, что к чему".
Когда мы встретились первый раз,
разница в возрасте для меня была большой проблемой,
если допускать мысль о возможности романтических отношений с ним.
А у меня только что умер брат.
И потом Филип вошёл в мою жизнь.
И я ему говорю...
Надеюсь, вы это вырежете...
Я говорю: " Отлично.
Я собираюсь в тебя влюбиться, а ты собираешься на мне умереть!"
Я была такой бессердечной!
Но я просто больше не хотела никаких потерь.
А он потерял жену, Кенди, ей было 39.
И он сказал:
"Судя по моему опыту, те, кто старше, не всегда умирают первыми".
По мере того, как я проводила с ним больше времени, он был так молод сердцем,
всё это просто медленно испарилось, вся разница в возрасте.
Ещё он был необычайно романтичный, и весёлый, и забавный -
всё то, чего мне так в жизни не хватало.
Я думаю, я получала огромную пользу от нашей разницы в возрасте
на протяжении многих лет.
Часть пятая На работу на Марс
Однажды я был в Лос-Анджелесе
и разговаривал с группой композиторов, сочиняющих музыку к фильмам, и они спросили:
"Какая разница между сочинением оперы и музыки к фильму??"
Я подумал пару минут и сказал: "Не очень большая".
И это на самом деле так.
Когда вы работаете над фильмом, вы можете жаловаться на продюсеров,
и на студии, и на режиссёров,
а когда вы работаете над оперой, то жаловаться не на кого!
Вот такая большая разница.
Я начинал работать в театре,
и я учился образности в музыке.
Я учился делать такую работу.
Я начал этим заниматься, когда мне было двадцать.
И вот продолжаю уже почти пятьдесят лет.
Это lMAX фильм про Марс.
Я сейчас начинаю одну из вставок.
Это искусство, но и ремесло тоже.
Можно даже сказать, что это почти наука.
Это психологическое расстояние между образом и музыкой.
Одновременно субъективное и точное.
Студия Looking Glass, Нью-Йорк
Обычно процесс такой: Филип приносит музыкальное произведение,
а я играю его так хорошо, как смогу.
В конце получается "демо"
этой пьесы в исполнении синтезаторов.
Что сразу замечаешь в Филипе,
что у него всё очень по-семейному.
Он противоположность композитора- отшельника в хижине.
Нравится эта параллель?
Это круто!
Я знаю!
Нико Махли, студийный музыкант Он видится мне колоссальным человеком
Нико Махли, студийный музыкант по той причине, что он может брать так много проектов
и делать так много вещей одновременно.
Опусти эту ноту.
Не думаю, что это то, на что они жалуются.
Я не успеваю за Филипом работать сразу над тремя фильмами.
Давай это повторим и посмотрим, где оно закончится.
Майкл Рейсман продюсер, дирижёр, пианист
Когда у вас четыре фильма,
как у нас сейчас, это много, очень много.
У него в голове всегда крутится звук.
Он засочинял себя в такое положение, когда
он уже не может позволить себе выходной.
Знаете, если он так скажет:
"Просто не буду сегодня сочинять", -
тогда человек тридцать пять спросят:
"А где наши ноты?
Типа, что происходит! Нам нужна эта вещь!"
Погоди секунду, погоди.
Сольные струнные!
Ты с ума сошёл!
Ну.
И ты это до сих пор от меня скрывал!
Извини. Мы можем переназначить?
Ага.
Но звучит вроде неплохо.
Давай послушаем всё-таки.
Сейчас послушаем.
Филип не разделяет подход композиции как к божественному,
как всё это Вагнеровское дерьмо.
Мне нравится, как звучит струнный секстет.
Как, например,
сегодня мне совсем, совсем не хотелось бы это делать как струнный секстет.
Например!
Мне кажется, я его от этого отговорил.
Так что, это победа дня.
Вообще говоря, чем больше создатель фильма заботится о своём продукте,
тем легче с ним работать.
Они знают, что они делают, и если ты тоже знаешь, что ты делаешь,
они рады предоставить тебе такую возможность.
Трудность, которая у тебя может быть, когда ты создатель фильма,
это то, что ты не можешь говорить на языке музыки.
Однако, это моя работа, чтобы такой язык стал вам доступен.
Привет, Вуди.
У меня здесь неправильная длина.
Я не знаю, как так случилось.
Тут должно было хватить, но не хватает.
Когда мы просматриваем картину,
мы не можем представить, какое здесь должно быть сопровождение.
Это не джаз, это не Коул Портер.
Оперу я только что делал.
Это не классика.
Может подойти, но это будет несколько шаблонно.
Вуди Аллен режиссёр: "Мечта Кассандры" (2007) И тогда поворачиваются сразу шесть голов и вместе говорят:
"Филип Гласс".
"Тонкая синяя линия" (1988)
Лучше Филипа озвучить "вселенскую тоску" не смог бы никто.
Эррол Моррис, режиссёр: "Тонкая синяя линия" Это идеальная музыка для вызова эмоций.
Ещё один человек, который так же хорошо знает музыку, это Эррол Моррис.
Он был гениальным виолончелистом в Джуллиарде
прежде чем начал снимать фильмы.
Так что, когда я пишу музыку для него,
он просит меня присылать ему партитуру и играет её.
И вы думаете, так легче?
Нет. Так тяжелее!
Я помню, его тогда кто-то процитировал,
он называл меня "доброжелательный маньяк".
У нас было обсуждение в монтажной комнате.
Мне нужен был кто-то, чтобы писал музыку как Филип Гласс.
А потом конечно мы пришли к выводу, что лучшей
кандидатурой, чтобы писал музыку как Филип Гласс, будет вот этот парень.
Имитатор. Самозванец!
Лучший имитатор Филипа Гласса, которого только можно найти!
Два самых главных киношника,
с которыми я начал работать в точности в одно и то же время,
были Годфри Реджио и Эррол Моррис.
С каждым я сделал по три фильма,
как ни странно, за период в 25 лет.
А они работают в совершенно разных областях.
Еврейской и иезуитской.
Для фильма "KOYAANISQATSI"
Годфри Реджио, режиссёр: "KOYAANISQATSI" я хотел создать образы, которые должны
Годфри Реджио, режиссёр: "KOYAANISQATSI" сказать больше, чем может наш язык.
И я чувствовал, что они должны иметь
эмоциональное кресло из оригинальной композиции.
В этом смысле композитор может стать настоящим соавтором.
Он создал такие отношения, когда мы действительно работали на равных.
Такие, что иногда я мог писать музыку до фильма,
или музыка могла появиться после фильма,
но монтаж - всё, что после съёмок -
мы делали вместе.
И его студия была обычно прямо рядом с моей.
Я там бывал каждый день.
И мы всё время вместе отсматривали изображение и музыку.
Так что это было настолько полное сотрудничество,
насколько это только возможно с режиссёром.
Он создал музыкальный язык,
который стал звуковой дверью в неведомое.
Нечто, обладающее необычайной
сложностью в своей простоте.
Как вечно поднимающиеся ноты,
которые никогда не достигают небес.
Эйзенштейн говорил, что образец отношений между композитором
и режиссёром - это когда всё приходит к тому, что
один начинает видеть музыку, а другой - слышать изображение.
Музыка в этом купается, и это мрачно
и зловеще с самого начала.
Да. Это хорошо?..
Думаю да.
Когда я увижу всю картину целиком,
мы можем вдруг посмотреть её и сказать:
"Слишком много выдано в самом начале". Или нет.
Или наоборот, всё слишком застопорено в начале,
и это очень скучно,
если музыка не будет толкать вас вперёд, вызывая чувство ожидания.
Так что я, в общем, не знаю.
Конечно, что вы очень скоро обнаружите,
так это то, что режиссёр
всегда побеждает!
И вот вы сражаетесь всеми силами,
какие только есть, и через какое-то время сдаётесь.
Мартин Скорсезе, режиссёр: "Кундун" (1997) Это старая история: мы застряли на временной партитуре.
И я помню, во время микширования фильма
случились разногласия по поводу некоторых гонгов.
Марти - один из лучших режиссёров на планете,
и с ним было очень просто работать.
В "Кундуне" наверное 36 или 38 тем.
У него были серьёзные комментарии по поводу, может, четырёх или пяти из них.
Определённые гонги, говорили мы, должны быть старинными!
А они притащили новые гонги.
Прошу прощения, но это правда!
Я думаю, они на самом деле чрезвычайно гордились
звуком этих новых гонгов, которые они туда притащили.
И мы попытались вставить их в микс,
посмотрели друг на друга и сказали:
"Ну я не знаю, я не знаю".
Тяжело спорить с кем-то,
кто знает так много!
И он всегда побеждает!
Думаю, мне бы хотелось к пятнице закончить с третьим рулоном.
Тебе сегодня вечером придётся задержаться чуть позже.
Мне всегда так совестно ставить крест на том,
с чем приходят композиторы.
Это одна из причин, почему мне не нравится с ними работать,
потому что они приходят, они упорно работают над материалом,
а потом я не думаю, что это подойдёт, и я им так говорю.
И они пытаются снова,
и после четвёртой попытки, они начинают расстраиваться,
и это нервотрёпка для всех.
Но у Филипа очень рыцарское отношение ко всей этой штуке.
Я имею в виду, он идёт домой, тем же вечером всё пишет.
Если это не подходит, он сам же первый это отбрасывает,
и ему совершенно наплевать, и он пишет две новые темы следующим вечером.
Это необычно.
Настоящий процесс совместной работы
слегка мучителен.
Что это в себя включает?
Общение. Основное общение.
Такое как: это верх, это низ.
Это право, это лево. Очень базовые вещи!
Вроде того, что мы можем видеть вещи очень по-разному.
А мне позволено говорить на эту тему?
Сотрудничество, если говорить прямо, и должно быть трудным.
Почему нет!
Есть два человека, сражающихся, чтобы что-то произвести.
Они могут не иметь общих интересов,
по правде говоря, у них могут быть противоположные интересы.
Но если такое сработает, то сработает очень мощно.
Это имеет отношение, мне кажется, чему-то вроде темперамента
или какой-то химии, которая случается между людьми.
Уходит, я бы сказал, значительная часть жизни, пока это осмыслишь.
Часть шестая Дверь в другой мир
Мельбурн, Австралия
За кулисами в Центре искусств.
Гламурная профессия, не так ли?
Ансамбль Филипа Гласса исполняет "ORION" в сотрудничестве с солистами со всех континентов
Одна из самых интересных для меня вещей -
это находить двигатель к изменениям в моей работе.
Как продолжать расти?
И моя техника - сотрудничество.
Леди и джентльмены, сбор через пятнадцать минут.
Пятнадцать минут до начала шоу.
Пятнадцать.
Время надеть нижнее бельё.
Кенгуру - это его тотем.
Это правда?
У него на рубашке нарисовано. Просто чтобы вы знали.
ОК.
Марк Аткинс
Мы всегда думаем о музыке как о способе
пересечения границ,
и я начал работать с Рави Шанкаром в 1964.
Я уже обращался
к проблеме сочетания Западной музыки с людьми, которые
обучены по-другому.
Я начал открывать вещи, в которых было больше общего,
чем различия.
У каждого из нас был учитель, с которым мы работали.
Передача техники и стиля музыки,
и традиции музыки -
это делается точно так же, это традиция один в один.
Саундчек для сольного исполнения в Мельбурне
Потом я прохожу спереди и захожу сюда наверх.
ОК.
Моим учителем была Надя Боуланжер.
Мне нравится сидение, если оно правильной высоты,
но оно может таким и не быть. - Её учителем был Форэй.
Это передача от человека к человеку.
Ты изучаешь с учителем то, что он получил от своего учителя,
а тот от своего, а тот от следующего.
Мы наверно всего в двух
или трёх учителях от Бетховена!
Вот она.
Может, таких учителей как она - один на поколение,
если и столько наберётся.
Филип жил в Париже в 1964-1967
Это был пугающий опыт - учиться у неё.
Пугающий!
В её присутствии нельзя было делать ошибок.
Могла разразиться буря.
Урок бы остановился,
и я бы подвергся персональному вооружённому нападению
по поводу моей способности быть человеческим существом.
Я бы просто уполз из комнаты.
Никто не захочет пройти через такое дважды.
После этого я никогда не допускал ошибок.
Она начала со мной с самого начала
и заставила меня переделать всю мою технику.
Это было что-то вроде атлетизма, но и что-то вроде музыкального наращивания мышц.
Она давала мне полную уверенность в том, что я могу сделать.
Она поднимала меня на такой уровень музыкальности,
который невозможно достичь самому.
Можно честно сказать, что нет ни одной ноты,
написанной мной с тех пор,
которая не была бы результатом времени, проведённого с ней.
Она довела меня от выпускника Джуллиарда до композитора.
Эшли МакИсаак
Катрик - ситарист, играет композиции Рави.
Так как Рави 85 лет, и он не может ездить с нами.
Катрик Сешадри
Ну, я протеже учителя Рави Шанкара.
Как вы знаете, он и Филип сотрудничали в этой конкретной композиции,
которую я сейчас исполняю.
В Индии, если у тебя есть учитель, то ты его ученик
Рави Шанкар до тех пор, пока он не оставит эту землю.
Рави Шанкар А Рави всё ещё здесь, так что, если на то пошло,
он тоже мой учитель.
Здравствуй.
Это Марлоу.
Здравствуй.
Меня наняли для фильма в качестве ассистента Рави Шанкара.
Я ничего не знал об индийской музыке,
вы должны помнить, что это были 62-63 годы.
Битлз ещё не ездили в Индию.
И я должен был записать нотами его музыку, и должен был это сделать
тут же, на месте, где шестнадцать музыкантов ждали своих партий.
У него получилось!
Вы только посмотрите!
Это была моя первая встреча с Рави.
И с тех пор я у него учусь.
Ты Супермен-младший.
Он прирождённый учитель.
Когда вы оказываетесь в его присутствии, он начинает вас учить.
Структура музыки тут очень отличается от Западной.
В Западной музыке, говоря очень упрощённо,
напряжение в музыке создаётся
между гармоническим движением и мелодией.
В индийской музыке по-другому.
Динамика создаётся между ритмом и мелодией.
Там нет гармонического движения.
Внезапно изменились все параметры.
Я записывал музыку,
и я проигрывал то, что записал, а он говорил: "Нет, нет, нет.
Акценты неправильные, акценты неправильные,
акценты неправильные".
И он продолжал это говорить:
"Все доли одинаковые, все доли одинаковые".
Я не понимал, что он имеет в виду.
И, в конце концов, я понял, что если посмотреть определённым образом,
то можно увидеть,
что всё сводится к шестнадцати.
Я сказал: "О, каждая фраза - это шестнадцать".
Я сказал: "О, тогда я поставлю тактовую черту здесь
и тактовую черту там".
И я убрал все другие тактовые черты.
И я ему это сыграл.
И он сказал: "Да. Так правильно".
Я сказал: "Понятно! Все доли одинаковые".
Он сказал: "Все доли одинаковые!"
И я сказал: "О, так вот в чём дело".
Это был момент, когда я понял что именно меня интересует.
Это был мой момент.
Я увидел, что там была дверь в другой мир музыки.
Я знал, что там есть музыка, которую нужно написать,
которая должна соеденить в себе два разных языка.
Точка пересечения Восточной и Западной музыки,
которая может стать чрезвычайно продуктивной.
Я видел это прямо перед собой.
Как будто я проводил дни
с Боуланжер, а вечера с Рави Шанкаром.
Я стал ребёнком их обоих, в каком-то смысле.
Она учила через страх, а он учил через любовь.
А результаты очень похожие.
Внутри меня случилось столкновение их интеллектов.
И какой был результат этого?
Результат был...
Я приобрёл возможность писать музыку
настолько радикальную, что меня могли ошибочно принять за идиота.
И так часто бывало. И до сих пор так! По сей день!
Но это меня совершенно не волнует.
Я вернулся в Нью-Йорк в 67-ом.
К 68-му я собрал ансамбль.
И через девять лет после моего возвращения
я был в Метрополитен Опера.
Часть седьмая Эйнштейн на пляже
Метрополитен Опера, Нью-Йорк
Это было как будто весь центр Нью-Йорка,
кто был связан с искусством, решили посетить концерт.
Так что, было около четырёх тысяч человек каждый вечер.
Помню, я как-то раз стоял за кулисами,
и стоял рядом с кем-то,
кто управлял этим местом.
Он говорит: "Кто все эти люди?.."
А я чувствовал себя очень нахально в то время, и я сказал:
"Ну, вам бы лучше выяснить, кто они,
потому что это ваше будущее".
Это очень знаменитая фотография,
снятая Мапплторпом, на ней Филип и Боб Уилсон.
Важная вещь относительно
"Эйнштейна", это то, что он был...
... исторический - подходящее слово?
В любом случае, это было огромным событием.
Я имею в виду, многое из того,
что мы считаем доказательством относительно музыки и относительно концертов,
и прочих таких вещей, которые делают остальные люди,
Боб и Филип сделали.
"Эйнштейн на пляже" (1976) Декоратор и режиссёр Роберт Уилсон
1984, воспроизведение оригинальной постановки
Моя мать там была.
Она видела меня в 1968, за восемь лет до того,
я играл в большой аудитории,
где было шесть человек слушателей,
включая её.
Восемь лет спустя она снова вернулась в Нью-Йорк и...
Я не знаю, что она подумала!
Что могло случиться в такой короткий промежуток времени!
Но она его поддерживала.
А отец, наверно, просто пожал плечами.
Вот мой отец, вон там.
Был очень долгий период, когда он не разговаривал с Филипом.
Это было так глупо.
Глупо.
Но характер Филипа такой же как у отца.
Они очень упёртые.
Было что-то, что раздражало его.
С моей стороны не было проблем.
Это похоже как... обычно молодой человек
убегает из дома,
но на этот раз сбежал старый.
Ему не нравилась Джоанна.
В основном это.
Родители иногда такие мудаки.
Не надо это показывать.
За неделю до того как он умер -
он погиб в автомобильной аварии, так что мы не знали, что это случится на той неделе -
мы снова встретились, он снова открыл дверь.
Но больше у нас не было возможности об этом поговорить.
Прекрасные истории об "Эйнштейне".
Мы ходили смотреть "Эйнштейна" с родителями Боба Уилсона,
они тоже ничего не понимали.
Просто вращали глазами.
Они не понимали, что происходит.
Моя мать повернулась к Уилсонам и спросила:
"Вы знаете, что творится в голове Роберта?
Я-то точно не знаю,
что творится в голове Филипа".
Когда давали "Эйнштейна",
"Нью-Йоркер" опубликовал эту карикатуру.
Тут сказано:
"Этот бесконечный барабанный грохот,
с едва меняющимся тембром или ритмом,
вы не думаете, что это может быть нечто Филипа Гласса?"
Мы просто с ума сошли.
Это было в "Нью-Йоркере"!
Часть восьмая Поле в тумане
Филип собирается в первый раз прослушать свою Восьмую симфонию с дирижёром Деннисом Расселом Дэвисом
Давай расскажу, что я сделал.
Потом здесь... Тут у нас си бекар..
Мне пришлось изменить трубу.
- Но ты с этим согласился. - Всё правильно. Это то же самое.
С этим разобрались. Всё правильно.
Теперь, я тут кое-что увидел, посмотри на страницу 21.
Не припомню, чтобы я такое делал,
конечно, это не особо много чего значит, но посмотри на литавры.
Какого чёрта там литавры делают?
Где?
Я это изменил. И ещё убрал трели.
Что ты сделал?
- Я не понимаю. - Ты это написал.
- Я этого не писал. - Это же ничего не значит.
Нет, ничего не значит.
Не думаю, что с трелью правильно.
С какой трелью?
У тромбона.
Ты всё сегодня услышишь, и если тебе не понравится, можешь изменить.
Что ты сказал?
Ты всё сегодня услышишь, и если тебе не понравится, можешь изменить.
По-моему, я такого не писал.
Я очень рад приветствовать вас в моём городе.
Не только в городе, но Бруклинская Академия Музыки -
это мой артистический дом. Это очень важно.
И то, что вы исполняете премьеру
"Симфонии", много значит лично для меня.
Я хочу поблагодарить вас за усилия,
и прошу, добро пожаловать в мой дом.
Последняя репетиция Брукнеровского оркестра Линца перед мировой премьерой Симфонии №8 в Бруклинской Академии Музыки
Откуда приходит музыка?
Мой опыт с музыкой такой,
что она похожа на подземную реку, которая всегда там.
И, как и с подземной рекой, вы не знаете, откуда она появляется,
и вы не знаете, куда она течёт.
Единственная разница в том, прислушиваетесь вы к ней или нет.
Для меня писать музыку - это слушать её.
Я не думаю о ней, я её слушаю.
Другими словами, она уже здесь.
Это не что-то такое, что надо придумывать.
Это надо записывать.
Живопись предполагает видение.
Танец предполагает движение.
Поэзия - речь.
А музыка - слушание.
Я никогда не скатывался до увлечения теоретизированием по поводу музыки -
это предполагало бы размышление...
Меня не волнуют музыкальные теории.
Меня волнует слушание музыки.
Я начинаю с того, что слышу очень немного, очень немного.
Я слышу нечто, и я натренировался следовать за звуком.
Следовать за мыслью о звуке, чтобы следовать за звучанием звука.
И в итоге, я услышу, что это такое.
Скажем так, ты просыпаешься утром,
выглядываешь в окно, смотришь на поле,
но там сильный туман, и особо ничего не видно.
Если ты чуть подождёшь, то начнёшь видеть очертания дерева.
И, возможно, через какое-то время ты увидишь здание.
А ещё позднее ты, наверно, наконец сможешь увидеть всё,
что на этом поле.
Вот это для меня - слушание.
С "Восьмой симфонией",
у меня с ней были большие трудности,
и у Денниса тоже были большие трудности.
Я закончил её писать, а потом мы стали смотреть на неё
и обсуждать ноты:
Это ми бемоль или ля бекар? Это си или?..
И я ему сказал:
"Деннис, когда я писал, это было на пределе того, что я мог услышать".
Я едва мог слышать её.
Я записываю то, что я думаю я слышал,
но я не уверен.
Может это слишком откровенное признание,
но случилось то, что случилось.
То, отчего я доволен -
я стал воспринимать музыку как тайну, и пусть так оно и будет.
Это то, о чём ты думал?
Ага, то самое.
Вы буддист, верно?
Нет, нет.
Нет? Я читал, что вы буддист.
Я тоже такое читал!
Можно сказать, что я даосист, индуист, иудей, христианин.
Я имею в виду, это правда, я интересуюсь всеми этими вещами.
Но я не могу дать себе точное определение.
Часть девятая Дух внутри
Сат Хон, учитель цигуна и даосский духовный наставник
Согласно концепции даосизма, есть только одно сознание.
Мы обозначаем это как "сознание разума"
и "сознание тела".
Они говорят на разных языках, но, на самом деле, они одно.
Когда я прикасаюсь к Филипу, сознание тела
говорит со мной напрямую.
И тогда я знаю, что делать.
Мне не нужно его спрашивать.
Цигун мне очень тяжело дался.
Я долго им занимался, прежде чем что-то почувствовал.
Мой сын Зак занимался им, это он привёл меня к Сат Хону,
и потом Зак годами спрашивал меня:
"Ты чувствуешь Ци? Ты уже почувствовал Ци?"
А я говорил: "Нет, не чувствую". И так продолжалось годы!
По крайней мере, пять или шесть лет прошло, прежде чем я наконец почувствовал.
О, так вот что это!
Нужно огромное терпение как со стороны ученика,
так и со стороны учителя в таких случаях.
Даосисты называют таких как Филип
"тонг ши", что значит "сокурсник".
И под этим понимается то, что такого человека
невозможно учить, одновременно не учась при этом самому.
И что учить - это и с другой стороны учиться самому.
С той существенной разницей, что мне платят, за то, что я учусь.
Ци - основа жизни.
Ци значит дыхание.
В основе цигуна - работа с дыханием,
и через дыхание - контакт с внутренней духовной сущностью.
И возможно слияние с божественным.
Одна из вещей, которые я узнал от учителей йоги много лет назад,
это профилактика здоровья.
Мне нужно сочинить много музыки,
и чтобы это сделать, нужно о себе заботиться.
Если медитировать сидя, когда не приходит озарение,
ты прилипнешь.
Но если медитировать в движении, когда не приходит озарение...
... по крайней мере, станешь здоровее!
Буддизм Филипа...
Он даже никогда не говорит такое слово - "буддист".
Он не любит ярлыков.
Что интересно, есть Сат Хон,
и есть Гелик Римпоче,
с которым они знакомы много лет,
и у них очень глубокие длительные отношения.
Эй, ну как ты?
Рад тебя видеть.
Спасибо, что приехал.
Спасибо.
Ты знаком со Скоттом.
- Да, знаком. - Здравствуйте ещё раз.
Филип хотел получить руководство.
Освободиться от
Гелик Римпоше буддистский духовный наставник негативных эмоций и негативных поступков.
Так, чтобы избавиться от ненависти, одержимости и даже зависти.
Когда вода закипит, не заваришь ли чай?
Конечно.
То есть, это тебя не очень затруднит..
Заваришь чай, а потом нас сфотографируешь!
ОК, договорились!
Филип практикуется уединённо, это личное,
и я думаю, он больше боится обременить этим людей,
чем поделиться.
Мне бы хотелось, чтобы он больше делился,
потому что это так интересно.
Но он не делится. Ему это не нравится.
Вообще-то, это не более чем развивать сострадание.
Не только сострадание к себе,
но сострадание к свом семьям и родственникам.
И мудрость.
Мудрость пробивается через эго.
На этом пути, когда вы проходите определённые учения
и постигаете определённые практики,
они становятся частью ваших обязанностей.
Полагаю, у Филипа есть определённый объём обязательств,
что требует определённого объёма времени.
И этим он занимается каждый день.
Но дети могут спуститься вниз и увидеть, как он стоит на голове.
У него есть гостиная комната, и в этой комнате можно совершать подношения.
Есть определённые подношения, которые совершаются ежедневно,
и они могут принять в этом участие.
И вот, утром они говорят: "Я хочу дать Будде воды".
И Филип помогает им наполнять сосуды с водой,
а в конце они получают шоколад.
И, полагаю, это красиво, то, что они делают со своим папой.
Дом Тибета, Нью-Йорк
Первый раз я встретил Далай-ламу в 70-х.
Я поехал в Дхарамшалу -
там находится резиденция в изгнании Далай-ламы XIV.
Я тщательнейшим образом заучил официальное приветствие на тибетском для него.
Я сказал:
"Когда я вижу твоё лицо, счастье входит в мой разум".
Вот что я сказал!
И вот, я приехал повидать его и сказал такое,
а он посмотрел на меня и вдруг как засмеётся.
Он решил, что я такой смешной.
Это, вероятно, то, что называют
непостижимой обителью.
Обычно люди фокусируются на её буддистской части,
но на самом деле, это всего лишь часть.
Это был не исключительный мой интерес.
Один из многих.
Я встретил своего первого учителя, когда мне было двадцать.
Сейчас мне семьдесят, так что уже пятьдесят лет я везде околачиваюсь,
встречаюсь со всеми типами людей,
ношу все виды одежды
и говорю на всех языках
во всех частях мира.
И я пришёл к пониманию, что никакая конкретная культура
не обладает исключительным авторским правом на основополагающие идеи о мире.
около Санта-Фе, Нью-Мексико
Виктор Санчез, исследователь и хранитель толтекских традиций
Многие воображают себе духовную работу,
как нечто, относящееся к разуму и голове.
Но настоящий шаманизм предполагает
полное погружение вашего тела -
полностью всего того, что вы есть - в природу.
Потому что связь с природой -
один из изначальных источников, от которого вы учитесь.
У Виктора появилось желание принять Филипа, потому что Филип был
открытым, у него были знания и желание учиться.
Он не был кем-то, кто хотел "улететь"
и получить какой-то безумный опыт;
Виктор совсем не одобряет использование наркотиков.
Он взял его с собой пожить немного, первый раз -
в пустыню, и они делали там какие-то очень интересные вещи.
Очень интересные.
Я не могу вам рассказать какие, потому что это личное.
Что Виктор делает - ставит тебя перед чем-то
и оставляет одного.
И ты должен сам понять.
И это может быть совершенно пугающим!
Есть что-то красивое в этой горе.
Есть что-то красивое в этой пустыне.
Гора, пустыня,
природа не принимает во внимание твою карьеру,
твои достижения.
Ты можешь быть президентом самой большой компании.
И всё же, когда ты забираешься на эту гору,
склон не будет для тебя легче.
Природа обращается с тобой так же, как и с другим человеческим существом.
Так же как и другое живое существо, которому суждено умереть.
В 65 лет я принял большое участие в его работе.
Многие люди отходят от дел,
уезжают на Багамы и играют в гольф.
А я начал делать что-то такое, чего никогда раньше не делал.
Жить в пустыне, залезать на горы -
все такие вещи.
Я карабкался на гору,
Виктор был далеко впереди.
Вообще-то я его видел, он был там наверху,
я смотрю на него, а он ждёт и смотрит на меня внизу.
И я посмотрел вверх на него и помахал,
и стал дальше забираться.
Мне понадобилось ещё 40 минут, чтобы долезть туда, где был он.
Он там просто сидел.
Я сказал: "Что ты делаешь, Виктор?"
Он сказал: "Я за тобой наблюдал".
Я сказал: "Мне было очень трудно забираться.
Я на 25 лет тебя старше, Виктор, это было трудное восхождение".
А он сказал: "У меня не было намерения идти и спасать тебя".
Что бы ты сделал, Скотт?
Понятия не имею.
Надеюсь, у меня хватит смелости
оказаться в таком положении, когда бы я мог кому-то доверять.
Виктор не собирался мне помогать.
Я не мог доверять Виктору.
Он не собирался идти и спасать меня.
Да.
А как насчёт того, когда он тебя похоронил?
О, давай не будем об этом говорить.
Все эти люди,
они все обращаются к тому, что в их жизни действительно хорошо работает.
Филип соединил эти идеи, чтобы обогатить свою жизнь.
В том смысле, что если чего-то не хватало в конкретной практике,
чего он страстно желал, то он постепенно находил это в другой практике.
В цигуне учитель скажет: "Сбалансируй всю свою жизнь".
Поиск иного -
это поиск целостности того, что мы есть.
Это не значит, что надо отвергать обыденное сознание.
Это не значит, что тебе безразличен обыденный мир.
Это не значит, что тебе безразличен твой бизнес.
Нет. Та часть остаётся,
но теперь внимание обращено на две стороны,
что приносит равновесие и усиливает обе стороны,
включая то, что ты делаешь в повседневной жизни.
Олё.
Некоторые люди полностью игнорируют материальный мир.
И переносят всё в духовный мир.
И это прекрасно... для них!
Но мы живём в двадцать первом веке.
И искусство сейчас должно создаваться как баланс между материальной
и духовной работой.
По поему мнению, он чрезвычайно духовный человек,
и очень скромный человек.
Не имеет значения, насколько он знаменит,
успешен и всё такое прочее.
Он один человек.
Просто Филип.
Мммм.
Куда идёт соль?
Пятой я бы хотел, чтоб было соль...
снизу вверх
соль, до, ре, соль, до.
Соль, до, ре, соль, ре...
Си бемоль, си, ре, до, до, до...
Просто не играй эту соль...
Там уже есть соль.
О, ты прав, там нет.
Ты можешь туда добавить контрабас,
но это будет слишком перегружено, я думаю.
Потому что я залезаю наверх к...
Я там наверху.
О, и я нашёл ещё одно место в конце для ми бемоля на трубе!
"Варвары"!
Приближаемся к развязке.
Часть десятая Репетиция Варваров
Без всякого сомнения, оперный театр
принадлежит композитору.
В том же смысле можно сказать,
что балет принадлежит хореографу.
Действительно принадлежит!
Вообще говоря, идея начинается с композитора.
Есть опера, которую вам хотелось бы поставить.
И по этой причине
вы начинаете просто стучаться в двери
до тех пор, пока её кто-нибудь не поставит.
Я так делал 30 лет.
"В ожидании варваров" либретто Кристофера Хэмптона по роману Дж. М. Кутзее
Что касается "Варваров",
я прочитал книгу, наверное, лет пятнадцать назад.
В то время она не казалась
насущным предметом - но стала им.
В одной из строчек оперы есть слова:
"Нам нужна короткая, быстрая война, чтобы защитить мир".
Первое, что надо было сделать -
найти кого-то, кто поставит пьесу.
Ги Монтавона я встречал несколько раз до того,
он приехал повидать меня, когда я играл где-то в Германии.
Он сказал: "У меня новый оперный театр,
и я планирую каждый год ставить новую оперу,
и хотел бы, чтобы ты был на третий год".
Мэрия г. Эрфурт, Германия
Несколько человек меня спрашивали:
"Почему ты поехал в Эрфурт?"
Ну, потому что там люди хотели это сделать!
Очень простой ответ!
Было не так, что Берлинская опера, Гамбургская опера
и Парижская опера барабанили мне в двери, чтобы я дал им поставить
"В ожидании варваров". Нет!
Было огромное количество людей, которые не хотели делать эту оперу.
Я и не знал, что они были музыкантами!
Первым человеком, с кем я говорил, был Деннис Дэвис,
который будет дирижёром.
То, что он делает в оркестровой яме, определяет то,
что мы слышим.
Прямо сейчас я, в основном, ищу вещи,
о которых оркестр может спрашивать на первой репетиции.
В большой степени я слышу то, что вижу на странице.
Моя работа - увидеть, что вокалисты
поддерживаются оркестром, но в то же время
никогда не перекрываются им.
Филип становился
всё большим и большим экспертом в написании своих партитур так,
чтобы вокалистам не нужно было лезть из кожи вон, чтобы быть услышанными.
Нет ничего более разочаровывающего, чем когда есть нечто интересное для исполнения,
а дирижёру всё время приходится говорить:
"Но это очень громко, но это очень громко,
но это очень громко".
Всегда есть небольшая дистанция между тем, что слышишь в мыслях,
и тем, что предстоит услышать.
Нет, нет, так не пойдёт.
С гобоями будет гнусавить.
Я бы не стал так делать.
Да.
Это слишком открыто.
Думаю, гобои, и первая флейта,
и первый фагот это всё прикроет.
Мы можем это сделать завтра вечером.
- Ты заказывал? - Я забыл заказать сэндвич.
А я умираю с голоду!
Каждая опера должна обитать в своей звуковой вселенной,
уникальной для неё.
В случае с "В ожидании варваров"
мне нужен был мрачный звук для сочетания с мрачной историей.
Мне только нужно изменить пару инструментов, чтобы определить звуковую палитру.
Я как художник, который говорит:
"Так, хорошо, я собираюсь нарисовать вот это поле вон там,
и вот такие краски я собираюсь взять с собой".
В этой пьесе скрыта идея, что мир - это сон.
Как только я увидел модель, я увидел, что
в этом окружении сну будет очень удобно.
Джордж Тсайпин, декоратор То, как всё двигается.
Джордж Тсайпин, декоратор То, как всё двигается вместе с музыкой.
Это даже более интересно, чем задумывалось.
Ги Монтавон, режиссёр
Сотрудничество с Ги было успешным, потому что
он знает музыку, он понимает музыку,
он был способен сделать так, чтобы декорации работали как музыкальный инструмент.
И это в точности то, что я хотел, потому что
в случае с музыкой Филипа важно, чтобы декорации
становились частью музыки.
Деннис, что там со вторым актом?
Как продвигается? 1567
Ну, звучит очень хорошо.
Один момент надо обсудить,
как произносить слово "варвар" [Barbarian].
Ты должен решить, ты хочешь, чтобы оно было
"ba-BAR-ian" или "bar-BER-ian"?
"bar-BER-ian"
Хорошо. Тогда для хора
мы изменим написание этого слова.
ОК. На что?
Поставим "bar-(BER)" в скобки.
Потому что когда они его увидят, особенно европейцы,
они увидят "bar-BAR-ians".
И когда начинаются ритмические повторения этого слова,
я не вижу смысла
заставлять их произносить "ba ba barr", "ba ba barr".
Я бы оставил просто "ba ba ba ba",
до того как слово "Barbarian"... - ... появится. ОК.
Я бы избавился от этого "р", ты понимаешь, о чём я?
Да.
Ты делаешь такое, что - уж если говорить прямо -
я не думаю, что будет слышно.
Вон папа. Привет, папа!
Привет.
Папа.
Можно посмотреть пи-ано?
Да, ты хочешь посмотреть пианино?
Вот оно.
Вот оно! Пи-ано!
А можно послушать пи-ано?
Можно ему послушать пи-ано?
Хорошо, я поиграю.
Скотт подержит.
ОК.
Слышно?
Спасибо, папа.
Всегда пожалуйста.
Хочешь послушать моё пи-ано?
Да, давай послушаем твоё пианино.
Очень хорошо.
Как думаешь, папа?
Нам сказать "до свидания"?
Давайте скажем "до свидания". И я позвоню сегодня вечером.
- Нет. Нет. Нет! - ОК.
Да, нам пора.
Скажи папе "до свидания".
Скажи "до свидания".
Папа!
Увидимся позже!
Увидимся позже.
Думаю, людей так привлекает эта пьеса,
потому что она оказалась об очень хорошем человеке
и очень плохом человеке.
Есть гуманистический, сочувствующий персонаж.
И ещё есть персонаж,
представляющий государство и государственный терроризм.
Он уложил трёх девушек за два часа.
Да. Он такой слабовольный.
А ты даже не выпил!
- Нет. - Он выпил кофе.
Очень просто вызвать энтузиазм у публики,
когда представляешь им
альтернативу между добром и злом.
Мы все знаем, какую сторону выберем.
Хорошие вещи или плохие вещи, мы их сочиняем.
Тем прочнее и тяжелее оказывается реальность,
если сравнивать то, что мы воображаем, и то, что настоящее.
Добро и зло - это конструкции,
они выдумка.
Состояние сна и способность бодрствовать -
это не выдумка, это обстоятельства нашей жизни.
Нет! Нет, нет, нет, нет! Нет!
Тихо!
Я остаюсь судьёй, ответственным за правосудие в этом городе.
В пятидесятых никто не представлял,
что 1984 на самом деле наступит гораздо быстрее,
чем предполагалось в названии.
Думаю, Джон Кутзее странным образом сделал то же самое.
В 1990 в книге об империи, которая начала упреждающую войну,
кто когда слышал о таком!
В 2001 оказалось, что Кутзее написал книгу
о мире, в котором мы живём.
Часть одиннадцатая Основная страсть
Отпуск - это сложно.
Филип особо никогда не бывает в отпуске. Он работает.
Это всегда отпуск плюс работа.
И для него это не работа, а то, чем он занимается.
Просто то, чем он занимается.
Каждый из его учителей, я полагаю,
говорил ему, что музыка - это чрезвычайно высокая форма подношения божественному.
И это, думаю, дало ему разрешение
проводить так много времени, делая то, что он делает.
Я всё ещё собираюсь писать симфонию.
Я никогда на это не смотрел таким образом.
Мой интерес в музыке более личностный,
и, я бы сказал, более поглощающий.
Моя мотивация в личном.
Я не думаю о том, чтобы осчастливить человечество
или о чём-то таком, или душевное спокойствие.
Такое мне и в голову не приходило.
Я просто пытаюсь написать немного музыки и сыграть её.
Я жена с новой, юной семьёй, и это тяжело - жить с кем-то,
кто пишет одновременно три партитуры.
Но в то же время,
ты любишь этого человека, и они благоденствуют.
И вот, ты желаешь им лучшего,
но также ты желаешь лучшего себе. Вы понимаете.
Моему старшему сыну четыре с половиной, и,
думаю, около четырёх лет
мне никогда так не нравилось быть рядом.
И вот, наши пути разошлись.
Об этом тяжело говорить.
Это ново. Это свежо.
У нас много любви друг к другу,
но мы ждём разных вещей
от жизни на сей момент.
У него так много граней в жизни.
Но сейчас я вижу, более чётко чем когда-либо,
что музыка - это его страсть, лежащая в основе абсолютно всего, что он делает.
Я думаю, для Филипа музыка - это его терапия,
его разговор,
то место, где он может быть, когда не может сказать, что он чувствует.
Вы можете её слушать и получать то, что вы хотите,
но я получаю всё, что он не может сказать
или объяснить.
Это всё там, в музыке.
Это его язык.
Думаю, это его самый понятный способ общения.
Какое-то время это работало.
Думаю, Филипу необходима сильная поддержка.
Он счастлив, когда его поддерживают.
Я уверена, что это очень одинокий мир,
когда пишешь столько музыки как он.
Думаю, ему нравится разделять это с кем-то.
Тук-тук. Мне нужен твой пароль от е-мэйла
и пароль от компьютера.
Я понятия не имею.
ОК. Там кто-то внизу.
Фрэнки.
Что?
Фрэнки - вот как.
Это пароль от компьютера.
ОК.
И я не знаю пароль от почты.
Может быть тоже "Фрэнки".
Может быть. Хорошо, я попробую.
ОК.
Теперь вы все знаете пароль от моего компьютера!
Покажи нам, где мосты.
Подожди меня! Подожди меня!
О, да тут шторм.
Часть двенадцатая Вечер премьеры
Спасибо.
Toi toi toi - Ни пуха, ни пера!
Это вам, надеюсь, понравится.
А это Кристофер Хэмптон.
Да.
Здравствуйте.
Это не настоящее!
Я знаю! Я не готов.
Вот.
Спасибо.
О, вы только посмотрите.
Это божья коровка на удачу!
Ага, божья коровка.
Большое спасибо.
Удачного выступления.
ОК, постараюсь.
- Отлично, что ты с нами. - Развлекайтесь.
Эй, вот вы все где!
Хорошо. Пойдёмте в зал.
ОК, развлекайтесь.
- Это отличная пьеса. - ОК. Хорошо. Спасибо.
Всегда пожалуйста. Наслаждайтесь.
Хорошо, так и сделаю.
Кто-то меня спросил недавно,
какая самая интересная сцена в опере?
И, думаю, самая интересная сцена -
самая последняя.
Он говорит:
"Теперь, когда Варвары у ворот,
наверно, для меня пришло время рассказать правду".
Ну, и что это за правда?
И он не заставляет вас долго ждать,
он говорит: "Я человек, идущий по дороге,
по дороге, ведущей в никуда".
А потом он говорит...
О, прошу прощения. Это у меня?
Можешь ответить.
Лучше выключу.
Можешь ответить, если хочешь.
Нет! Это кое-кто из Голливуда.
Не хочу с ней разговаривать.
А потом он говорит следующую удивительную вещь:
"Я человек на дороге, ведущей в никуда".
И затем пару минут спустя -
и это последние строчки в опере - он говорит:
"Я человек, застрявший в безобразном и глупом сне".
Вот об этом опера?
И я думаю, что об этом!
Причина, по которой он чувствует себя застрявшим во сне -
это то, что он действительно застрял во сне.
И когда люди говорят: "Я чувствую себя как во сне".
Причина, по которой они чувствуют себя как во сне,
та, что они во сне!
Это очень простая вещь.
Сон может быть фактом нашей жизни.
Я человек, идущий по дороге,
которая, возможно, ведёт в никуда.
Человек, потерявшийся в жестоком и глупом сне.
И я продолжаю идти.
Идти...
У меня есть друг, он писатель,
и он говорит, что его писательство - это противоядие
от хаоса окружающего его мира.
И, думаю, это хорошее изложение.
Он отступает в тот мир.
Который становится более важным, чем тот мир, который он видит.
Полагаю, некоторые люди могут думать,
что это не такое уж большое дело,
но он думает, что большое.
Это всё настоящее,
просто зависит от того, что ты установил стержнем своего существования.
Он сделал стержнем своей жизни акт воображения.
Это бегство или освобождение?
Я не знаю.
Вы расскажите мне, я не знаю. Понятия не имею.
Ничего не знаю о таких вещах.
Для него, того человека, писательство - это...
решение его жизни.
Оно делает его жизнь твёрдой и реальной.
Без него мир одолеет его своим хаосом.
Так это бегство, чтобы стать нормальным?
Или безумие мира...
Так куда тут бегство? Я не знаю!
Кажется, они не очень-то были против!
Ага.
Я имею в виду, не могу быть уверен.
Кажется, им понравилось.
О, до них дошло.
Можешь быть уверен.
Затылком чувствую.
Перевод: lj hygiy